📝 Оригинальный текст записи

Сегодня я снова давал интервью иностранным журналистам — издания La Croix. С каждым разом это даётся всё тяжелее. Не потому, что мне нечего сказать — наоборот. Тяжесть приходит изнутри: от непонимания, от внутренних конфликтов, от постоянного столкновения двух реальностей.

Мне искренне приятно быть рядом с умными, тактичными, культурными людьми. Их внешний вид, манера говорить, паузы — всё это напоминает о другой, нормальной жизни. О жизни, которая где-то существует параллельно нашей.

По плану интервью должно было быть о войне на море, о специфике моей работы. Но всё пошло иначе. С самого утра меня тянуло к морю, и в итоге мы оказались именно там. Шторм 4–5 баллов, снег, ветер — сильная, почти оглушающая картина. Казалось, что мой внутренний мир внезапно получил визуальное воплощение в природе.

Мы говорили долго. Разбирали события с 2022 года, путь, который прошло направление, особенности службы. В какой-то момент разговор снова зашёл о роли партнёров, об их помощи и участии в этом противостоянии. Этот вопрос взял на себя я.

И именно тогда у меня на глазах выступили слёзы — те, которые невозможно было сдержать. Мне пришлось остановиться, сделать паузу, прежде чем мы смогли продолжить.

Есть простой и тяжёлый факт, который стоит принять: им не понять того, что на самом деле происходит здесь. Они вернутся в свои мирные страны, поделятся впечатлениями, напишут тексты — и продолжат жить. А здесь люди продолжают выживать.

Разговор постепенно ушёл от военной специфики в более глубокую плоскость. За четыре года изменилось всё. Люди устали. Семьи разрушены. В какой-то момент даже пресс-офицер признался, что его семья распалась совсем недавно — не выдержав происходящего. За столом сидело уже двое живых примеров разрушительного действия войны.

Я снова сказал вслух то, во что давно верю: эта война — большой бизнес, передел сфер влияния, деньги и интересы. Иначе невозможно объяснить то равнодушие к состоянию населения. Ты не знаешь, что будет завтра. Нет тепла, электричества, воды. Нет нормального общения — только шум генераторов и звуки взрывов.

Людей изменили эти годы. Каждый стал сам по себе, думает прежде всего о выживании. Даже за рамками протоколов мы говорили о том, как сейчас отлавливают людей для армии, на что похожи эти места — словно кадры из памяти Второй мировой. История повторяется.

О какой поддержке мы говорим, если в момент помощи нам зарубежные партнёры продолжают торговлю с нашим противником, играя сразу на два поля, пока мы теряем свои фигуры на этом поле войны?

Но больше всего мне больно за тех, кто не защищён. За пожилых, за больных, за тех, кто не может даже попросить о помощи. Смотреть на пенсионеров сейчас особенно тяжело: рост цен, холодные квартиры без элементарных благ. Ради чего всё это? Что мы пытаемся доказать этому миру? За какие земли мы так отчаянно цепляемся?

В этот раз мне было особенно трудно сдерживать эмоции. О профессиональном я могу говорить долго и спокойно. Но внутри болит совсем другое.

Когда я надел форму для фотографий, фотографа больше всего интересовали мои глаза. В них была и морская соль, и крик.

Note translated in assistance with AI.

Today, I once again gave an interview to foreign journalists from La Croix. Each time, it becomes harder. Not because I have nothing to say — quite the opposite. The heaviness comes from within: from misunderstanding, from inner conflicts, from the constant collision of two different realities.

I truly enjoy spending time with intelligent, thoughtful, cultured people. Their appearance, their way of speaking, even their pauses remind me of another — normal — life. A life that exists somewhere in parallel to ours.

The interview was supposed to be about the war at sea and the specifics of my work. But everything went differently. Since early morning, I felt drawn to the sea, and that’s where we ended up. A storm of 4–5 points, snow, strong wind — an overwhelming scene. It felt as if my inner world suddenly found its visual form in nature.

We talked for a long time. We went through events since 2022, the development of the direction, the specifics of service. At some point, the conversation returned to the role of partners and their support in this confrontation. I took that part upon myself.

And in that moment, tears came to my eyes — the kind you cannot control. I had to pause before we could continue.

There is a simple and painful fact one must accept: they cannot truly understand what is happening here. They will return to their peaceful countries, share their impressions, publish their articles — and continue living. While here, people continue surviving.

The conversation gradually moved from military topics to something deeper. In four years, everything has changed. People are exhausted. Families are destroyed. At one point, even the press officer admitted that his family had fallen apart recently, unable to withstand what was happening. At the table sat two living examples of the destructive power of war.

Once again, I voiced what I have long believed: this war is a big business — a redistribution of spheres of influence, money, and interests. Otherwise, how can one explain such indifference to the state of the population? You never know what tomorrow will bring. No heat, no electricity, no water. No normal conversations — only the noise of generators and explosions.

These years have changed people. Everyone is on their own, focused primarily on survival. Beyond protocols, we spoke about how people are now being caught for the army, about places that resemble memories of World War II. History repeats itself.

What kind of support are we talking about when, at the same time they help us, foreign partners continue trading with our enemy — playing on both sides while we lose our pieces on this chessboard of war?

But what hurts me most is those who are unprotected. The elderly. The sick. Those who cannot even ask for help. Watching pensioners now is especially painful: rising prices, cold apartments without basic necessities. What is all this for? What are we trying to prove to this world? For which lands are we clinging so desperately?

This time, it was especially hard for me to contain my emotions. I can speak calmly and endlessly about the professional side. But inside, something entirely different hurts.

When I put on my uniform for the photos, the photographer was most interested in my eyes. In them, there was sea salt — and a scream.